Наверно маму опять уложили в больницу, во всяком случае, ее с нами не было, когда мы собрались, чтобы по распоряжению папы уехать в Ермолово.

«Ермолово» — имение Волконских недалеко от Вологды. Отец не купил его, а арендовал на долгий срок. Он, конечно, хотел, чтобы там поправили здоровье мама и я, и все приготовлено было к нашему приезду. В спальне стояли, как и в Вологде две кровати — для папы и мамы и был перевезен мамин туалет с некоторыми ее любимыми предметами, я его опишу позднее. Но, видимо, здоровье ее резко ухудшилось, и она уже не могла поехать в Ермолово.

Но была у отца и другая цель. Уже тот факт, что он с Женей Фортунатовой ездил в Швейцарию к Ленину свидетельствует, что он был не народником, а марксистом. Ему был известен печальный опыт его отца, деда моего, участвовавшего в заговоре цареубийства. Но ему чуждо было и другое направление народничества, тоже осознавшего бесплодность и жестокость террористических актов, ведущих лишь к тяжким расправам с революционерами.

Эти народники шли по путям «Служения народу», шли в народ учителями, докторами, фельдшерами, чтобы просвещать народ, лечить больных, облегчать его участь по возможности легальными путями, работали многие в земстве, некоторые выступали в печати легальной, а иногда и нелегальной, осуждавшей реакционные акции правительства. Они укрывали революционеров-подпольщиков, помогали им. Их духовным вождем был Короленко. Таких убеждений придерживалась Женя и мама, которая тоже хотела учиться на акушерских курсах. Отец не разделял этих убеждений — еще одна причина их глубокого расхождения с Женей.

Но отец явно считал бессмысленной подпольную террористическую борьбу и считал надежды на революционное восстание преждевременным. Он явно стоял на позициях легального марксизма, считал, что надо развивать в России капитализм, строить культурную экономику в селе и в городе. Когда будет экономика построена по западному образцу, беднейшее крестьянство устремится в город, на заводы, в деревне крестьянству будет легче, не будут дробиться земельные участки, окрепнет крестьянство (как позднее предусматривал это столыпинский проект реформы), хозяйство на селе и в помещичьих имениях будет вестись культурнее, разумнее. Вырастет и усилится пролетариат.

Как человек действия отец в Ермолове задумал осуществить такое разумное ведение хозяйства. Он построил там образцовую молочную ферму на 40 коров и образцовый небольшой завод с сепараторами и др. образцовыми приборами, где изготавливалось «вологодское» масло, как мне разъясняли — из топленых сливок. Масло упаковывалось в небольшие пачки, такие как теперь — 200 гр. Они заворачивались в пергаментную бумагу, а на каждом таком куске отпечатывалось рельефное изображение коровы.

Но я отвлеклась. Итак, по распоряжению папы мы едем в Ермолово. За нами оттуда прислали две брички. Одна запряженная тройкой орловских рысаков, серых в яблоках, другая — парой вороных рысаков. На первой едем мы с Женей, на второй Дуняша с вещами. В нашей бричке тоже много каких-то свертков. Я сижу рядом с Женей, но она на сиденье, а я, как маленькая, чтобы мне было виднее, не то на подушке, не то на каком-то мягком узле рядом с нею. В руках у нас огромные пакеты, свернутые по старинному «фунтиком», вроде рогов изобилия. В одном пряники, в другом карамель.

Мы едем в лесу, смешанном и густом, тенистом, подъезжаем к поляне — ее еще не видно. Лошади остановились перед широкими воротами из жердей, которые называются «отвода». Кучер наш встает с облучка, идет и открывает ворота.

Только он вскакивает в бричку, как «орловские рысаки» срываются с места, и я кубарем сваливаюсь с брички назад как мячик. На ходу выскакивает из брички Женя, чтобы оттащить меня с дороги, ведь за нами мчится пара вороных, которая могла затоптать меня. К счастью все окончилось благополучно, умницы вороные остановились, я не ушиблась. Но с тех пор езда на лошади в бричке или тарантасе не казалась мне безопасной. И действительно я не раз выпадала из перевернувшихся саней и тарантасов. Правда и в других случаях все обходилось вполне благополучно, но нельзя забывать, как трагически это окончилось у Али Фортунатовой.

Кстати ездить верхом на лошади я никогда не боялась, ни в Крыму, где лошади правда, очень смирные, ни в манеже в Москве.

В связи с этим эпизодом вспомню другой. Приехали мы с Женей, уже не тетей Женей, а дочкой моей, ныне Ба-Женей, на какую-то станцию чтобы добраться до дома отдыха Союза писателей — Одоево. За нами из Одоева прислали тарантас, запряженный лошадью. Я тут же высказала кучеру опасения. Он даже засмеялся, «Ну что вы, никогда такого не бывало, все время возим отдыхающих». Мы с Женей сели и не успели выехать из большой привокзальной площади, как очутились на краю канавки, тарантас опрокинулся на бок, но к счастью не прикрыл нас, мы просто вывалились на противоположный край канавки.

Я, конечно, немного испугалась при неожиданном полете из брички, но лес был такой душистый, красивый, тенистый, с небольшим просветом впереди, что мне навсегда запомнилась красота этого леса, дальше мы ехали через какую-то деревню. При въезде в деревню тоже были отводы, но их открыли нам деревенские ребятишки разного возраста и вот тут и пригодились нам наши пакеты с пряниками и карамельками. Мы их разбрасывали направо и налево ребятам, и я конечно в этом принимала участие, ребята веселились, кричали от восторга и приплясывали. Такие отводы встретились нам еще раз. Не помню совсем, как мы въехали в Ермолово и что было дальше.

Постараюсь описать Ермоловскую усадьбу, дом внутри и снаружи таким, каким я его видела, когда жила там. К дому вела большая длинная березовая аллея, а против подъезда, который был расположен не в центре дома, а в конце фасада была большая круглая клумба, сплошь засаженная розовыми махровыми розами. Из лепестков этих роз варили варенье. Дорога, подходившая к дому, и дорожка вокруг клумбы была усыпана чистым песком. Около дома росли уже не березы, а вековые липы и сирень.

Дом был двухэтажный — внизу высокие большие окна, закруглявшиеся вверху, а выше окна небольшие — с антресолей, где в комнатах и потолки были ниже. Крыльцо было невысокое, но все же ступенек 5–6 каменных с каким-то (не помню) невысоким ограждением. Как войдешь направо — высокое окно, за ним дверь в столовую — прямо перед окном крутая винтовая лестница вверх из светлого металла. Эта лестница затеняла глубину передней, где были две двери — налево на нижнюю очень широкую, просторную террасу, окаймленную балюстрадой с пузатенькими стандартными для этого стиля подпорками для перил и с выходом в парк.

На этой террасе мы с Женей готовили ягоды к варке варенья, чистили косточки у вишни и в каждую ягодку вкладывали орешек фундук. Малину раскладывали на подносах, чтобы ягоды не давили друг друга и засыпали сахарным песком. По-моему, Женя умудрялась чистить и меня заставляла даже красную смородину, но как уже не помню. Терраса была затененной т.к. над ней возвышалась точно такая же верхняя терраса с такой же балюстрадой, но я там никогда не бывала, видела ее только снизу.

Третья дверь из передней в глубине вела во двор, очень большой. Влево от нее шла тропка к летней кухне, напротив дома размещались конюшни и каретник или шорная, где помещались брички, тарантас, сани, телеги, хомуты и прочая шорная утварь, затем шли конюшни. В одном помещении рабочие лошади (их было 12), в другой — выездные. Тройка орловских серых, пара вороных и одна гнедая для верховой езды.

На лбу у нее белая звездочка, и на задних ногах — белые носочки. Звали ее «Ясочка». Отец подарил ее Гале. Лошадь была очень красива, похожа на те, которые мы видим на английских картинах. Отец купил ее на скачках, и там продали ее как забракованную для скачек, хотя она была умной и резвой, но как-то сбивала себе лодыжки, и их приходилось забинтовывать.

Эта «Ясочка» и вывалила нас однажды с Галей в снежный сугроб, а сама с санями умчалась неведомо куда. Был уже темноватый зимний вечер. Мы сидели в сугробе и не знали что делать. К счастью какой-то мужичок ехал нам навстречу на телеге, увидел «Ясочку» без седоков, поймал и завернул обратно, понимая, что кто-то валяется в сугробе. Почему-то оказалось, что возвращаться домой поздно, и мы с этим мужиком и с нашими санями добрались до ближайшей деревни, остановились в доме-избе у какого-то многодетного священника, обогрелись там и заночевали. Как вернулись домой, не помню. Помню только тесную комнату с русской печкой слабо освещенную керосиновой лампой, веселых детишек, наверно от 3-х до 10 лет, но видимо я тут же уснула.

В передней я помню лишь один эпизод, я вхожу с Женей, и вдруг вижу в окне передней между первой и второй рамой, играют маленькие котята, чуть больше того, что орет у меня на маленьком календаре. Один из котят — трехцветный. Котят из окна вынули и позволили мне поиграть с ними бумажкой на веревочке, а трехцветного даже подержать на руках.

Когда на Барыковском, черная мохнатая кошка нам принесла шестеро котят, а сама исчезла в первую же ночь, мы с Жекой котят выхаживали. Среди них был один трехцветный, и я его, в память о Жене, назвала Женей. Пять котят (из шестерых) погибли. Была война, комната не отапливалась. Осталась в живых только мохнатая, бурая как медведик, «Малява», которую мы очень любили. Она была умницей, когда ей давали бутылочку с молоком и с соской, она садилась на задние лапы, а передними поддерживала бутылочку. Когда погибла трехцветная Женя, я ее еще два дня носила на груди под платьем, надеялась ее отогреть. Я сама была больна, на бюллетене и потому могла возиться с котятами, хотя и безуспешно. Таких умных кошек как Малява я встретила только двух. Другая была кот Мурка в Бендерах.

Все же котят куда-то унесли. И котов в доме не было. Не было и Марса, его почему-то оставили в Вологде. Я грустила без животных, и отец купил мне золотисто рыжего жеребенка «Орлика». Но радости от него мне было мало. Я могла только любоваться, как кучер тренирует его, гоняет на корде по кругу.

Итак, дверь из передней вела в столовую — это большая в 2 (или 3) окна комната — посередине стол и приставленные к нему стулья с высокими спинками. У задней стены, против окон огромный буфет из резного темного дерева, справа дверь, через которую лакей вносил самовар или разные блюда. Иногда во время обеда он стоял у буфета и подавал нужную посуду. Он был молчалив, и я не знала, как его зовут — тем более, что в больших званых обедах, которые устраивал иногда отец, приезжая из города с друзьями на тройках, я никогда не участвовала, только знала, что приедут гости по нарядно сервированному столу, где обязательно среди бутылок с вином был графинчик «зубровки» и странная шероховатая песочного цвета бутыль-кувшин с «бальзамом».

Но отец чаще был в городе, чем в Ермолове, а мы с Женей, или Галей, или Ваней (в зависимости от того кто ко мне был приставлен) обедали скромно, что-то нам приносили из кухни, но нас никто не обслуживал, сами справлялись.

В столовой мне запомнились две сцены. Одна — утреннее чаепитие. Мы с Женей за столом, конечно на столе булочки своей выпечки и свое масло в пачке и на столе почему-то чашки из двух сервизов. И одни поражают меня своей необычной красотой. Внутри они белоснежные, а снаружи — черные и на каждой чашке особый тонкий рисунок пейзажный, но не коричневый как в нашем синем с золотом сервизе, а светло серый с легкими тонкими штрихами. И форма у чашек не круглая, а четырехугольная, углы конечно не острые, закругленные. Это не кубы, их ширина составляет примерно половину высоты или чуть больше. Меня чашки эти восхищают, а Жене больше нравится сервиз светло-зеленый с ромашками.

Второе и прощальное видение этой столовой в день отъезда. Это не завтрак, а ланч. У нас был, кажется, такой режим — утром в 9 завтрак, в 1 час ленч, а в 6 вечера — обед. Перед сном, кажется, мне давали молока с печеньем, а между ленчем и обедом — не знаю что было. Впрочем, из-за моей нудной еды, когда меня приходилось уговаривать проглотить кусочек меня кормили обедом и ужином (ленчем и обедом) отдельно от взрослых. Только чаепития были совместными.

Так вот день отъезда. Я сижу за ленчем. Меня торопят. Я знаю, что мы уезжаем из Ермолова навсегда. Кроме Жени и лакея в столовой присутствуют какие-то чужие люди — солидные, в длинных сюртуках («лопахины») Что теперь с Ермоловым. Сохранилось ли оно? Я полагаю, что крепкая ферма и маслодельный завод созданный отцом, сохранились. Видимо это хорошо известное в Вологде «Молочное». Хорошо бы кто-нибудь из близких съездил туда, или хоть узнал, сохранилось ли Ермолово.

Итак, из столовой, которая кажется темноватой из-за огромного темного буфета (с резьбой) и стульев и которая наверно светла т.к. вытянута по фасаду, а в нем наверно даже три, а не два огромных, высоких с закруглением наверху окна, мы переходим в кабинет, дверь расположена как раз напротив двери в переднюю. В кабинете направо 2 окна, он такой же по площади как столовая, но вытянут не по фасаду, и потому в глубине налево темнее.

Налево от двери камин, облицованный мрамором, перед топкой — на ножках красивый, в бежевых тонах вышитый экран. За камином дверь в коридор, идущий позади столовой к передней и к зимней кухне. Против двери — черный кожаный (или клеенчатый) диван с валиками по бокам, на ощупь холодными. Мы все же часто сидим на нем вечерами с Женей, сумерничаем, иногда поем какие-то странные песни: «Не осенний мелкий дождичек» или «Быстры как волны». Именно на этом диване Женя задала мне загадку: «А, И, Б сидели на трубе. А упало, Б пропала, что осталось на трубе?», которую я не разгадала. В правой стороне, против двери из столовой — письменный стол и два больших мягких кресла зачехленных в парусиновые чехлы, стол примкнут к окну.

В этом кабинете на Рождество устраивалась елка — высокая до потолка. Я помню две елки. Одну устраивала Женя, другую Галя. Возможно, что они устраивались в один и тот же год — ведь святки тянулись долго — от рождества до Крещения, а может, это было в разные годы. Но первая — Женина. В кабинете кроме елки было устроено возвышение, вроде сцены, где Женя подготовила постановку «Демьянова уха» (по Крылову). На елке присутствовали крестьянские ребятишки. Они и разыгрывали «Демьянову уху», а я (стрекоза) с каким-то мальчиком (муравьем) читали эту басню.

Крестьянские ребята, мальчик и девочка — были учениками Жени, она с ними регулярно занималась наверху в своей комнатке на антресолях. Они были школьного возраста, а девочек сверх того учила вышиванью, к этому занятию она привлекала и меня. Так как Женя была всегда занята делом, то хозяйством, то своей школой, то днем она редко занималась со мной, и я целые дни бродила одна по парку, ничуть не скучая — привыкла к одиночеству.

На елке крестьянским ребятам, помимо гостинцев в виде конфет и пряников, были розданы практичные подарки, кому рубашку, кому платок или что-нибудь такое, а может просто отрез ситца, но, кажется, что-то готовое. Водили и хоровод вокруг елки и были игры: «Бояре, а мы к вам пришли». Ребята привыкли к Жене, держались просто.

Галина елка была совсем другая, но тоже для меня интересная, наехала молодежь из города, около елки разыгрывалась сцена из «Леса» Островского — беседа Счастливцева с Несчастливцевым. В столовой был накрыт стол для парадного ужина, предполагалось катанье на тройках ночью, конечно без моего участия.

Впрочем, этой елкой я была особенно довольна, так как получила с елки подарок — мечту. Это была маленькая, не больше спичечной коробки (но уже) санки-колыбель из золотистой тонкой проволоки, узорно сплетенной и в санках на бледно-розовой вате лежал младенец. И санки и младенец были такие красивые, что я любовалась ими с какой-то особой нежностью — ведь это рождественский младенец.

В связи с Галиной елкой я должна прервать описание барского дома, чтобы закончить описание двора, что необходимо для описания рождественских праздников. За шорной и конюшнями шли ворота (по той же линии), это были те же широкие «отвода» из жердей, что и при въезде в деревню. За ними — луг, затем какие-то деревья и затем по боковой линии среди деревьев тоже какие-то строения, уходящие куда-то вглубь. А в глубине наверно птицеферма и скотный двор и молочная ферма. Эти строения и деревья как бы отгораживали от них двор.

По той же линии, что и барский дом шли два строения высоких, как это свойственно северу — «людская» и амбар. Амбар высокий, почти двухэтажный с двухскатной крышей стоял прямо против отводов. По стене амбара, над дверью шла наискось лесенка с перилами, ведущая на площадку второго этажа (или высокого чердака). С площадки шла дверь на чердак, а над ней полукруглое слуховое оконце.

Так вот на святки к этой широкой площадке, размером вроде нашего балкона прибивали длиннющие доски с подпорками внизу, образующие скат-горку. Эту горку обливали водой, а по бокам приколачивали к ней с обеих сторон плотно одну рядом с другой маленькие елочки, чтобы санки, катясь с горки, не могли свалиться сбоку. Отводы отворяли, и санки катились с горки далеко за ворота. Конечно, это было придумано отцом и успешно выполнено. Каталась и я. По лестнице поднималась с санками и съезжала, было страшновато, но очень хорошо.

Теперь о людской. Это был жилой дом для обслуживающего персонала. Ведь у нас было и 2 конюха, и садовник, и истопник, и какой-то таинственный «лакей», приносивший самовар и разные блюда из летней кухни и кухарки. Кстати и в людской была особая кухарка, она варила обед для рабочих, работавших при доме.

В огромной кухне «людской» стоял большой стол и с двух сторон его длинные деревянные лавки. Наверно там кормились холостые, а где жили семейные, которые обслуживали молочную ферму, ухаживали за птицей, за скотом — не знаю. Может они приходили из деревни. На ферме я никогда не была, а вот в какое-то чистое помещение, где стоял сепаратор и еще какие-то машины отец меня водил, там кто-то работал в белых халатах.

Но это зимние развлечения, наряду с поездками иногда в санях в упряжке с «Ясочкой». Помню лишь одну — вдвоем с Галей, без кучера, когда мы вывалились.

Но ведь до наступления зимы было лето и я его проводила в парке, где любила пробираться к настоящему кедру — могучему дереву. Он рос в глубине парка. Мне как-то помнится, что под парком было десять десятин — не знаю много это или мало, но я там бродила, одна и никто не опасался, что я заблужусь.

Из прогулок помню лишь один неприятный случай. Я на что-то загляделась наверху, наверно искала глазами гнездо и из-за моих распухших гланд с раскрытым ртом, поскользнулась и наткнулась небом на палку, что было неприятно — поцарапало небо, и наверно опасно. С тех пор я и доныне не признаю таких палок в руках, на которые можно так напороться.

С Женей мы однажды ходили к реке «Вологда» по лугам с различными полевыми цветами, и мимо полей, засеянных клевером. Женя, конечно, называла мне разные цветы (но не все) ромашки, колокольчики, гвоздики, Иван да Марья, «кашка» (мелкие белые зонтичные цветы), кукушкины слезки, а вот розоватые цветочки, размером и видом похожие на зубные щеточки, я так и не узнала как называются. Еще, конечно, я знала васильки и «кошачьи лапки» и мать и мачеху, лопухи, крапиву. Из колючек чертополох. Женя учила меня делать корзиночки. Я не купалась, и река, поэтому осталась для меня чужой.

Очень хорошо помню, как Женя водила меня летним днем в конюшню для рабочих лошадей. Одетая в простенькое платье из сарпинки, очень простое в отличие от вологодских нарядов, с детским большим фартуком, надевавшимся кажется через голову (сзади широкие лямки), я заходила в рабочую конюшню, где Женя подсаживала меня в «ясли» — так кажется, назывались подвешенные над стойлами кормушки для лошадей. Они шли сплошным рядом над стойлами, между стойлами были лишь перегородки. Мне поручалось осторожно, перебираясь из стойла в стойло отыскивать там яйца, которые несли куры и собирать их в свой фартучек, стараясь не наступить на них и не уронить из фартука. И, действительно, я помню, мне удавалось их найти. Лошадей я не боялась, они были смирные, да их и мало было 2–3 из 12, ведь они были на работе. Это уютное и интересное занятие мне очень нравилось.

Платьице мое это я хорошо помню: светло-серенькая сарпинка в чуть приметную крапинку коричневую, точь в точь такой расцветки я видела яичко дикой птички на мамином туалете. Покрой простой — прямая кокетка, от нее легкие сборки, рукава длинные с манжеткой узкой.

Кстати, почему я заглядывалась на гнезда — да именно из-за гнезда с разными птичьими яичками, которые хранились на мамином туалете. Уж очень хороши были они, особенно голубенькое в крапинку.

Поэтому вернусь к описанию второго этажа, где была Женина комната, конечно с пяльцами, валиками для плетения кружев на коклюшках, швейной машинкой зингер и т.п. Потом там была пустая, но довольно большая комната, конечно с небольшими окнами, как бывает на антресолях. Там направо от двери стояли коричневые (светлого дерева) клавикорды — подобие пианино, но кажется немного меньше, чем пианино, но тоже с клавишами. На нем никто не играл — ведь мамы не было. Из этой проходной комнаты почему-то шла небольшая, крашеного дерева лесенка ко мне в детскую — понять не могу, как она могла оказаться выше антресолей.

Детскую не помню, только помню, что очень светлая. Возможно, я в ней и не спала, а спала в большой спальне, где, как и в Вологде, стояли две полутора-спальные кровати, так же столик-тумбочка между ними и у окон большой мамин туалет из темного (не знаю красного или темно-орехового) дерева. Туалетный стол большой, он даже больше теперешнего Нининого письменного стола, ведь он двух-тумбовый. Правда тумбы не тяжелые, по несколько ящичков (2 или 3) один над другим, довольно узеньких, с каждой стороны стола, но на ножках не ровных, а с округлыми утолщениями.

В центре зеркало такое или чуть побольше, чем у Татс в нашей даче в Кясму, только не резное, а в волнообразно изогнутой деревянной раме. По бокам от зеркала маленькие этажерки, каждые в 2 полочки (квадратные), поддерживаемые тоже ножками с закруглениями. На столе вклеено, отступя на ладонь от края темно-красное сукно. Не помню никаких безделушек, каким полагалось бы быть на туалете. Может быть, их и не было, ведь не было мамы. Но я очень хорошо помню, что на левой верхней полочке этажерки на столе были яички диких птиц — мелкие, разноцветные, очень нежной окраски.

Теперь остается описать только два эпизода из Ермоловской жизни. Один — забавный, но не очень приятный, а второй счастливый. Начнем с первого, хотя он явно произошел позднее счастливого, хотя нет, есть еще один, с него начну завершающий этап этого периода.

Я на скамейке под липой смотрю на розовую клумбу перед крыльцом. У самого крыльца стоит коляска, запряженная парой вороных, на высоких козлах молодой кучер, почти мальчишка, наверно ему лет 16 — еще безусый. Он одет в чистую светло-желтую яркую рубаху, черный жилет, плисовые шаровары и сапожки. На голове особая кучерская шапка с павлиньим пером. Он явно горд, что он уже занял такую почетную должность и, наверно, волнуется.

Сходит с крыльца отец, ставит ногу на подножку коляски, но не успевает сесть, как лошади рванули и понесли. Такие повадки у орловских рысаков — это считается шикарным, как мне потом пояснили, но нужен опытный кучер, чтобы суметь и пустить вовремя. Видимо отец сильно ушибся, побледнел, он всегда бледнел, если злился, и его боялись, хотя он никогда не кричал. Парень уже остановил лошадей, но отец сказал — «Распрягай!» — и ушел в дом.

Теперь забавный и неприятный. Поздняя осень, все мокро, целый день моросит дождь. Я в пальто, но гуляю, иду во двор. Там прорыта канава между задним крыльцом в нашей передней и летней кухней. На той стороне канавки какая-то девочка постарше меня — лет 10-ти. Она прыгает через канаву и предлагает мне попробовать тоже — посоревноваться — кто перепрыгнет лучше. Я, конечно, вступаю в соревнование и прыгаю, но тот берег у канавки глинистый, скользкий и я, поскользнувшись, оказываюсь в канаве. Она довольно глубокая — метра 1½ глубиной и в ней вода, я, правда, не захлебнулась, но промокла насквозь.

Девчонка пугается, и вместо того чтобы помочь мне вылезти кричит. Не помню, кто и как меня вытащил. Я сижу уже в теплой ванне, оказывается, в Ермолове была и ванна (или это была детская ванночка?) и около меня озабоченная и расстроенная Женя. Я в теплой ванне, но дрожу то ли от испуга, то ли от холода — вода в канаве была очень холодной. Уже много позже, в Крыму, мне рассказала Женя, что я довольно дрожащим голосом, но бодро сказала ей в утешение: «Ведь иногда бывает полезно холодную ванну принять».

И, наконец, последнее по ходу изложения, но не по времени «событие» для меня очень важное, незабвенное, о нем я даже написала стихотворение, но которое вряд ли можно назвать событием. Я встала рано, оделась сама, в доме все еще спят и никто меня не заметил, выхожу из дома и сажусь на любимую скамейку под липой. Дорожка, посыпанная чистым песком еще влажная от росы. И я испытываю такое счастье от окружающего меня мира, от тишины, одиночества, прелести этих нежных, еще не обжигающих лучей солнца, от тишины, изредка нарушаемой лишь щебетом какой-то птички.

Полнота счастья от одиночества и, не нарушаемой никем, прелести раннего утра. Я на всю жизнь полюбила раннее утро, одиночество и рассвет. Как глупо, что я так мало их видела.

Ермолово. Утро. Счастье.

Ермолово. Вернусь к тебе на миг.
Мне пять, не боле. Я проснулась рано.
……………………………………..
Все в доме спят. Я выйду на крыльцо,
Меня охватит утренняя свежесть,
По влажному песку пройду к скамье
И мне откроется неведомая прелесть.
Рассвет так чист. Приют мой окружен
Душистых лип таинственною сенью.
Щебечут птицы в зарослях густых
Лиловой, розовой, предгрозовой сирени…
Сквозь прорези листвы я вижу пруд
С жемчужно-розовой передрассветной гладью
И капельки росы, стекая с лип,
Мне капают на серенькое платье.

Закаты я не люблю, не любуюсь ими. Иногда мне нравятся по вечерам лишь розовые или перламутрово-опаловые переливы на воде, но и то они утром лучше, чем вечером.

Полюбила я и одиночество. Всю жизнь мечтала, что у меня будет отдельная комната. А у меня ее, в сущности, никогда не было, разве вот теперь в старости, хотя можно ли считать отдельной комнатой — комнату в малогабаритной квартире. Как ни ограждают мой покой мои роднулики, но ведь я чувствую через стену их настроения, а меня ни шумы, ни звуки ничем не раздражают и мне не мешают, я могу и работать и думать среди них, а вот флюиды — от них не уйдешь, да, пожалуй, и пребывая даже в отдельной квартире. Вечная забота и радость и тревога — от них никуда не денешься, но зато — полнота жизни, да еще какая.

Ну а в юности меня очень влекло одиночество, как Марину — письменный стол, но Марине он был нужен для дела, а вот мне просто для размышлений, построения воздушных замков, беспочвенных мечтаний и чтения. Я считала, что в тюрьме — одиночество не наказание, а удача, ведь там, когда-то разрешалось читать и писать, а уж в кельях монастыря и вовсе. «Прослушал службу с прекрасным пением и размышляй себе в келье.

Конечно, представление мое о жизни монашек было самое превратное, именно поэтому, когда мне исполнилось лет 16, я попыталась поступить послушницей в Никитский монастырь (был такой). Но настоятельница мне сказала, что я девушка интеллигентная, их монастырь мне не подходит, здесь работа грубая — для простых девушек, настоятельница уговаривала меня вообще отказаться от этой попытки, а если уж поступать, то в другой монастырь, где я могла бы лучше применить свои силы и знания. Словом, меня разубедили.

Перед тем как перейти к новому этапу жизни — в Москве — мне хочется рассказать о сундуке с музыкальным замком, который, как и большой ковер сопровождал меня вплоть до 1905 года, когда мы оставили его в Бендерах, откуда выехали наспех в Москву, чтобы поместить папу в хорошую больницу. Мы все почти там бросили и в Бендеры уже не вернулись. Увезли только одежду, да вот синий с золотом сервиз — видимо семейный и мама им дорожила. Он дожил у меня до Барыковского переулка, где почти весь разбился, сразу упав вместе со шкафчиком, на котором он стоял.

Так вот, в сундуке хранились мамины вещи — какие-то платья и белое подвенечное с фатой и искусственным цветком флёр д'оранжа, и свадебные свечи с бантами и такими же цветами, мамины различные перчатки — бальные, белые до плеч, и другие, белые до локтя, веера — белый и черный — один с белыми, другой с черными страусиными перьями, какие-то «саше» (шелковые душистые подушечки, которые прокладывают между бельем, чтобы придать ему душистый запах). Женя «саше» не признавала, она укладывала между бельем душистые антоновские яблоки. Все эти одежды и предметы иногда из сундука вынимались для просушки, и я могла их тогда рассматривать.

Кстати о белье и посуде. Посуда столовая у нас была белая с золотой полоской и золотым обрезом, тарелки с цветами считались вульгарными. Цветное белье считалось неприличным, непристойным даже, неприличным считалось даже белье из батиста или маркизета. Ночные рубашки у мамы, как и нижнее белье, были из тончайшего голландского полотна. Ни мама, ни Женя, конечно никогда не пользовались никакой косметикой. Насчет белья я семейного устава не соблюдала, а косметикой (кроме пудры — уж очень нос блестел и краснел от волнения) никогда не пользовалась. Мама не носила никаких украшений кроме броши-камеи и обручального кольца, а у Жени и того не было (и у меня тоже).

Единственное золотое кольцо с рубином, которое мне прислал крестный, акад. Ф. Ф. Фортунатов, я потеряла чуть ли не в первый день. Сидела в Крыму на каменной стенке одна и играла с ним, подкидывала кверху, пока оно не потерялось где-то в щелях между камнями — я так и не могла его найти. А Женя меня и не поругала за это. Вообще она меня не ругала никогда, только спокойно разъясняла, если я поступала неправильно. Кричала на меня только в тех случаях, когда я заболевала, простуживалась, видимо от страха за меня, от чувства ответственности за мою жизнь, мое здоровье.

Некоторые предрассудки насчет цветного белья (постельного) у меня сохранялись долго. Когда я, уже будучи невестой Локса, была в квартире Веры Станевич, где жил Локс, и где было какое-то литературное сборище, Локс показал мне свою комнату и я была несколько шокирована, что наволочки у него ситцевые — белые с черными крапинками. Смешно вспомнить какие глупости могли задеть. Ничего не помню в связи с отъездом кроме печального «ленча» в присутствии чужих людей.